Елена Шварц. Маленькие поэмы

Елена Шварц.

МАРТОВСКИЕ МЕРТВЕЦЫ <----> ЧЁРНАЯ ПАСХА




МАРТОВСКИЕ МЕРТВЕЦЫ  



 1. Веришь ли, знаешь ли?

        Пусть церковь тоже человек 
        И вросший в землю микрокосм. 
        А нас ведь освятил Христос. 
        Так вознесись главой своей 
        Превыше каменных  церквей.

Раньше я все мысли говорила, 
Раньше я была как люди тоже, 
На свечу ночную на могиле 
Под дождем весенним я похожа.

Оглянулась, оборотилась. 
Есть у церкви живот, есть и ноги, 
По живот  она в землю врылась, 
А земля — грехи наши многи.

Есть и сердце у нее, 
Через кое протекали 
Поколенья на коленях, 
Что кровинки — тень за тенью, 
Гулкий шепот покаянья.

Из тела церкви выйдя вон, 
В своем я уместилась теле, 
Алмазные глаза икон 
По-волчьи в ночь мою смотрели.

Темное, тайное внятно всем ли? 
О сколько раз, возвращаясь вспять, 
Пяту хотела, бросаясь в землю 
Церкви в трещинах целовать. 
И, крестясь со страхом и любовью,

 В ее грудь отверстую скользя, 
 Разве мне ее глухою кровью 
 Стать, как этим нищенкам, нельзя?

 2. Черная бабочка

 Звезды вживлены в крылья, 
 В бархат несминаемый вечный, 
 С лицом огромным меж нежных  крыл, 
 Мужским  и нечеловечьим. 
 Из винтовок она вылетает, 
 Впереди пули летит, 
 Кто видал ее — не расскажет, 
 Как она свое стадо клеймит. 
 Называли, именовали — 
 Ангел смерти трудолюбив, 
 Океаны что мысль пролетала, 
 Каждый колос ревниво срезала 
 Из бескрайних все новых нив. 
 Закружилась она, зашептала, 
 Легким взмахом сознанье темня: 
 Как же ты воротиться мечтала, 
 Если ты видала меня?

 3

Где соловей натер алмазом дробным 
Из холщевины  небеса, 
Там умирала, как на месте диком, лобном 
Оранжевая полоса. 
Звезда расколотым орехом 
К деревьям низко подплыла, 
И будто ночи этой эхо 
Духа полночь моего была. 
Там луны пестрые сияли, 
И звезды смутно голосили, 
И призраки живыми  стали —
Входили, ели, выходили 
И жадно и устало жили. 
Там звери чье-то тело тащат 
В нагроможденье скал, 
И с глазом мертвым, но горящим 
В колодце темном и кипящем 
Бог погребен стоял.

4. Весной мертвые рядом

        В мертвых  холодном песке 
        Стану  и я песчинкой, 
        На голубом виске 
        Разведу лепестки и тычинки. 
        Куна пролетает, горя, 
        Только не эта, другая. 
        Мертвых  холодных моря 
        Без берегов и края.

Подросток —  только он один — он 
              одинокость с Богом делит, 
Но уж зовет поводыря его душа, 
              привстав над телом. 
Никогда ты не будешь уже одиноким — 
              это верно тебе говорю — 
Духи липнут к душе — всюду кто-нибудь 
              будет — в аду ли, в раю.

Душ  замученных промчался темный ветер, 
Черный  лед блокады пронесли, 
В нем, как мухи в янтаре, лежали дети, 
Мед  давали им — не ели, не могли. 
Их  к столу накрытому позвали, 
Со  стола у Господа у Бога 
Ничего они не брали 
И  смотрели хоть без глаз, но строго. 
И  ребром холодным отбивали 
По  своим по животам поход-тревогу. 
И  тогда багровый лед швырнули вниз

И разбили о Дворцовую колонну, 
И тогда они построились в колонны 
И сребристым прахом унеслись...

Может, я безумна? — о йес! 
Ах, покойников шумит бор сырой и лес 
Ах, чего же вы шумите, что вы стонете? 
Не ходила на кладбище по ночам, 
Так чего ж вы стали видимы и гоните? 
И не тратьтесь на меня по пустякам 

И ты, поэт, нездешний друг!
Но и тебя мне видеть жутко, 
Пророс ты черной незабудкой, 
Смерть капает из глаз и рук. 
Он смерть несет как будто кружку 
Воды колодезной холодной, 
Другой грызет ее, как сушку, 
И остается все голодный. 

Моя душа меня настигла — ой! 
Где ты была — неважно. Бог с тобой. 
Любовь из пальцев рвется ко всему — 
К уроду, к воробью — жилищу Твоему. 

А вот и кровь бредет — из крови волоса — 
Розовые закатила глаза.
«Я человек, — она плачет, — я жажду!» 
О Маринетти — tu l`a voulu,* 
Ну так и стражди. 

И все-таки могучий Дионис, 
Обняв за икры Великий Пост, 
Под лед летает к рыбам вниз 
И ниже — ниже — выше звезд. 
И в их смешенье и замесе,
___________________

*Ты этого хотел (фр.)

В их черно-белой долгой мессе 
Ползу и я в снегах с любовью, 
Ем серый снег вразмешку с кровью. 
И в эти дни, в Великий Пост, 
Дождь черный сыплется от звезд, 
Кружком  обсели мертвецы, 
Повсюду волочу их хвост. 
И Юнг  со скальпелем своим 
Надрежет, не колеблясь, душу 
И имя тайное мое 
Горячим вдышит ветром в уши. 
Косматый мрак с чужим лицом 
Моим  прикинулся отцом, 
Свою непрожитую  силу 
Из жирной  киевской земли, 
Из провалившейся могилы 
Вливает в вену мне — возьми! 
Нет, не про вас души алтарь! 
Что надо вам, умершим всем? 
И так я, как безумный царь, 
И снег, и глину, звезды ем 
Пью  кровь из правого соска 
Такую горькую —  напрасно 
За плечи тащите меня 
В ад, как в участок вы — так страстно. 
Всю вашу цепь столкну в овраг — 
Душой, не телом, в теле — тесно, 
Когда Страстной я слышу шаг, 
Гром тишины  ее небесной. 
Вы, звери, крыльями шумя, 
Хотите поглотить меня, 
Вы, птицы, сладкий тленный мозг 
Из кости алчете, из сердцевины. 
Аркольский я — пусть слабый — мост, 
Толкнете — полетит в пучину 
Космический Наполеон, 
И мир, и свет, и блеск времен. 
Стоит, меняя маски, лица
И пятки мне вдавив в глазницы. 
Меча вы слышите ли звон? 
Всю вашу цепь столкну в овраг — 
Душой, не телом, в теле — тесно, 
Когда Страстной я слышу шаг, 
Гром тишины  ее небесной.

5

Смерть —  это веселая 
Прогулка налегке, 
С тросточкой в руке. 
Это —  купанье 
Младенца  в молоке. 
Это тебя варят, 
Щекотно  кипятят, 
В новое платье 
Одеть хотят. 
Смерть —  море ты рассвета голубое, 
И  так в тебя легко вмирать — 
Как было прежде под водою 
Висеть, нырять, 
Разглядывая призрачные руки 
И  тени ног, — 
Так я смотрю сквозь зелень, мглу разлуки 
В мир —  как в песок. 
Ты умер —  расцветает снова 
Фиалковый  цветок. 
Ты, смерть, пчела, — и ты сгустить готова 
В мед алый сок. 
Не бойся синей качки этой вечной, 
Не говори —  не тронь меня, не тронь, 
Когда тебя Господь, как старый жемчуг 
Из левой катит в правую ладонь.

1980




ЧЕРНАЯ ПАСХА

1. Канун

Скопленье луж как стадо мух, 
Над их мерцанием и блеском, 
НАД расширяющимся  плеском 
Орет вороний хор. 
И черный кровоток старух 
По вене каменной течет вдоль глаз в притвор 
Апрель, удавленник, черно лицо твое, 
Глаза серей носков несвежих, 
Твоя полупрозрачна плешь, 
Котел — нечищенный, безбрежный, 
Где нежный праздник варят для народа — 
Спасительный и розовый кулеш.

Завтра крашеные яйца, 
Солнца легкого уют, 
Будем кротко целоваться, 
Радоваться, что мы тут. 
Он воскрес — и с Ним мы все, 
Красной белкой закружились в колесе 
И пылинкою  в слепящей полосе.

А нынче, нынче все не то... 
И в церкву не пройти 
На миг едва-едва вошла 
В золотозубьга рот кита миллионера, 
Она все та же древняя пещера, 
Что, свет сокрыв, от тьмы спасла, 
Но и сама стеною стала, 
И чрез нее, как чрез забор, 
Прохожий  Бог кидает взор.

Войдешь — и ты в родимом чреве: 
Еще ты не рожден, но ты уже согрет 
И киноварью света разодет.

 Свечи плачутся, как люди, 
 Священника глава на блюде 
 Толпы — отрубленной казалась. 
 В глазах стояла сырость, жалость. 
 Священник, щука золотая, 
 Багровым промелькнул плечом, 
 И сердца комната пустая 
 Зажглась оранжевым лучом. 
 И, провидя длань Демиурга 
 Со светящимся мощно кольцом, 
 В жемчужную  грязь Петербурга 
 Я кротко ударю лицом. 
 Лапки голубю омыть, 
 Еще кому бы ноги вымыть? 
 Селедки выплюнутая глава 
 Пронзительно взглянула, 
 Хоть глаз её давно потух, 
 Но тротуар его присвоил 
 И зренье им свое удвоил. 
 Трамвай ко мне, багрея, подлетел 
 И, как просвирку, тихо съел. 
 Им ведь тоже, багровым, со складкой на шее, 
 Нужно раз в году причаститься.

 2. Где мы?

Вот пьяный муж
Булыжником  ввалился 
И, дик и дюж, 
Заматерился. 
Он весь как божия гроза; 
«Где ты была? С кем ты пила? 
Зачем блестят твои глаза 
И водкой пахнет?» —
И кулаком промежду глаз 
Как жахнет. 
И льется кровь, и льются слезы. 
За что, о Господи, за что? 
Еще поддаст ногою в брюхо, 
Больной собакой взвизгнешь глухо 
И умирать ползешь, 
Грозясь и плача, в темный угол. 
И там уж волю вою дашь. 
Откуда он в меня проник — 
Хрипливый злой звериный рык? 
Толпой из театра при пожаре 
Все чувства светлые бежали. 
И боль и ненависть жуешь. 
Когда затихнешь, отойдешь, 
Он  здесь уже, он на коленях, 
И плачет и говорит «Прости, 
Не  знаю как... ведь не хотел я...» 
И темные  слова любви 
Бормочет с грустного похмелья. 
Перемешались наши  слезы, 
И я прощаю, не простив, 
И синяки  цветут, как розы.
.......................
Мы  ведь — где мы? — в России, 
Где от боли чернеют кусты, 
Где глаза у святых лучезарно пусты, 
Где лупцуют по праздникам баб... 
Я думала — не я одна, — 
Что Петербург, нам родина — особая страна, 
Он  — запад, вброшенный в восток, 
И  окружен, и одинок, 
Чахоточный, всё простужался он, 
И  в нем процентщицу убил Наполеон. 
Но  рухнула духовная стена —
Россия хлынула — дурна, темна, пьяна. 
Где ж родина? И поняла я вдруг: 
Давно Россиею затоплен Петербург. 
И сдернули заемный твой парик, 
И все увидели, что ты — 
Все тот же царственный мужик, 
И так же дергается лик, 
В руке топор, 
Расстегнута ширинка... 
Останови же в зеркале свой взор 
И ложной  красоты смахни же паутинку 
О Парадиз! 
Ты —  избяного мозга порожденье, 
Пропахший  щами  с дня рожденья. 
Где ж картинка голландская, переводная? 
Ах, до тьмы стая мух засидела родная, 
И заспала тебя детоубийца — 
Порфироносная вдова, 
В тебе тамбовский ветер матерится, 
И окает, и цокает Нева.

3. Разговор с жизнью во время тяжелого похмелья

Багрянит око 
Огнем восток, 
Лимонным  соком 
Налит висок. 
И желт состав, 
Как из бутылки, 
Пьет жизнь, припав 
Вампиром  к жилке. 
Ах, жизнь, оставь, 
Я руку ли тебе не жала,
Показывала — нет кинжала, 
А ты, а ты не унялась... 
И рвет меня 
Уже полсуток. 
О подари хоть промежуток — 
Ведь не коня. 
Ну на — терзай, тяни желудок к горлу, 
Все нутро — гляди — в нем тоже нет оружья, 
Я не опасна, я — твоя, 
Хоть твоего мне ничего не нужно. 
Но, тихая, куском тяжелым мяса, 
Она прижмется  вся к моим зрачкам. 
Жива ль она? Мертва? Она безгласна, 
И голос мой прилип к ее когтям. 
И, как орел, она несет меня 
Знакомыми  зелеными морями, 
Уронит и поймает вновь, дразня, 
И ластится румяными когтями. 
Как сердце не дрожит, 
Но  с жизнью можно сжиться: 
То чаем напоит, 
То даст опохмелиться.

4. Искушение

Воронкой лестница кружится, 
Как омут Кто-то, мил и тих, 
Зовет со дна — скорей топиться 
В камнях родимых  городских. 
Ведь дьяволу сверзиться мило, 
И  тянет незримо рука 
Туда, где пролет ниспадает уныло 
Одеждой  моей на века. 
Он  хочет, он хочет вселиться
И крови горячей испить, 
И вместе лететь и разбиться, 
По камню  в истоме разлиться, 
И хрустнуть, и миг — да не быть. 
Но цепь перерождений — 
Как каторжные цепи, 
И новый  облик душу, 
Скокетничав, подцепит. 
Ах, гвоздь ведь не знает — 
Отчего его манит магнит, 
И я не знаю — кто со дна 
Зовет, манит. 
Может, кто-то незримый, родной, 
И так же, как я, одинок. . 
Торговцем злобным сатана 
Чуть-чуть меня не уволок — 
Конфетой в лестницы кулёк, 
Легко б лететь спьяна. 
Но как представлю эту смесь — 
Из джинсов, крови и костей, 
Глаз выбитый, в сторонке крестик... 
Ах нет, я думаю, уволь. 
А мы  — зачем мы воскресаем 
Из боли в боль? 
И кровь ручонкою двупалой, 
Светящейся и темно-алой 
Тянется в помещенье под лестницей, 
Где лопаты и метлы... 
Там-то её пальчики прижали, 
Там они увяли, засохли.

5. Наутро

Я плыву в заливе перезвона, 
То хрипит он, то — высок до стона. 
Кружится колокольный звон, 
Как будто машет юбкой в рюшах,
Он круглый, как баранка он, 
Его жевать так рады уши. 
Христосуется ветер и, косматый, 
Облупливает скорлупу стиха. 
А колокольня девочкой носатой 
За облаками ищет жениха.

6. Обычная ошибка

Сожженными  архивами 
Кружится воронье. 
На площадь черно-сивую 
Нет-нет да плюнет солнце. 
И кофеем кружит народ 
На городских кругах. 
И новобранцем день стоит, 
Глядит в сухих слезах. 
Бывают дни, такие дни, 
Когда и Смерть, и Жизнь 
Близнятами к тебе придут, — 
Смотри не ошибись. 
Выглядят они простО — 
На них иссиние пальто 
Торжковского пошива, 
И обе дамочки оне 
Торгового пошиба. 
Губки крашены сердечком 
И на ручках по колечку. 
И я скажу одной из них — 
У ней в глазах весна: 
«Конечно, ты — еще бы — Жизнь, 
Ты, щедрая, бедна.» 
Но  вдруг я вижу, что у ней 
Кольцо-то на кости.
И на коленях я к другой 
«Родимая, прости!» 
Но в сердце ужас уж поет, 
Жужжит  сталь острия. 
Бумагу Слово не прожжет, 
Но поджелтит края.

1974